Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

Трактат о драконах

Эксклюзив! Специально для исследователей источников саббатианства публикую ссылку на аутентичный текст "Трактата о драконах" (Друш ха-танниним) Натана из Газы (опубликован в изданном в 1944 году сборнике Гешома Шолема "Бе-иквот машиах"), который мне подогнал Марк Гондельман, за что ему особая благодарность.

PDF
DjVu

Существуют ли "хорошие евреи"?

В своё время меня заинтересовал один из участников бесед протоиерея Димитрия Смирнова - Алексей Арцыбушев. Это довольно незаурядная личность, жертва совецких репрессий и свидетель многих событий церковной жизни в СССР. И вот, совсем недавно попалась мне на глаза в цековной лавке достаточно толстая такая книга за его авторством "Милосердия двери. Автобиографический роман узника ГУЛАГа".



Я обрадовался и тут же купил. Но по ходу чтения (до сих пор пока не закончил) я пришёл в недоумение по поводу присутствия на книге грифа "Допущено к распространению Издательским Советом РПЦ". Мало того, что текст содержит весьма неприличные подробности, передавая буйство блудной страсти автора, так там ещё и развернута, фактически, апология раскола, когда Арцыбушев выставляет просто-таки геройством поступок матери, замороченной пропагандой "непоминающих", наотрез отказывающейся ходить в храмы Божии и приводить туда своих детей.

Впрочем, рассказать я собирался о другом. Меня крайне заинтересовало его особое отношение к русским и евреям. Русских он часто выставляет в неблаговидном свете, а вот евреев, напротив, хвалит.

Вот характерный пример его нелицеприятных высказываний, относящихся к русскому народу:

Уже приближались тридцатые годы. Закрыт Саров. Опоганено святое место не от руки иноплеменников, разграблено не татарской ордой, не печенегами, не гуннами, не скифами и не евреями. Саров, Дивеево и всю христианскую Россию громил, оплевывал, топтал в каком-то бесовском неистовстве русский богоизбранный народ!!! Кто сваливал с храмов кресты? С дивеевской колокольни валил, но не смог свалить, а согнул в дугу Ваня – сын сельского священника, нашего дивеевского отца Симеона. Кто жег дивный иконостас XVII века в селе Кимжа? Местные крестьяне, которые с нескрываемой гордостью хвалились мне своими «подвигами». Кто? Кто? Кто? Русские. Русские. Русские. В своем бесшабашном, по-русски безобразном разгуле русский народ разбивал, крошил и уничтожал то, перед чем преклонялся, что чтил, чему молился он сам многие века.

Но вот, что он пишет о евреях, когда рассказывает о жизни в ссылке:

...у мамы начались мытарства в поисках работы. Ссыльным найти работу равносильно выигрышу по 2-процентному займу. С утра и до позднего вечера она ходила, ходила и ходила.

Работы хоть отбавляй, но стоило уточнить соцположение, хлопали дверью.

Товарищи антисемиты! Дверями хлопали такие же русские, как и мама! А еврей пожалел ее и дал работу! Да не он один. Та к что нечего травить их и валить на них все наши беды. В них виноваты мы сами! Нечего пенять на зеркало, коль у самих рожа кривая. А сколько я в самые отчаянные моменты своей жизни видел от них добра и помощи, об этом потом.

Далее встречаются ещё более сильные слова и определения:



<...>Благодаря опять-таки доброму еврею мама поступила в фельдшерскую школу, открывшуюся при горбольнице. Она была очень образованной с детства, знала языки, имела живой, острый ум, энергичный, не знающий страха характер. Нищета, тяжелая, физически изматывающая работа, вечно голодные дети заставили ее искать надежную профессию. Но снова все упиралось в проклятое соцположение и в соцпроисхождение, стоящие в анкетах вслед за фамилией, именем и отчеством. Ответ на них неминуем. Тут нужны были добрые глаза, прочитавшие и сделавшие вид, что не заметили. Кто на это пойдет, кто в случае чего подставит свою голову, кто защитит? Русские? Они или сами дрожали мелкой дрожью, или были не способны найти в себе мужество, а некоторые по черствости своей проходили мимо человеческого горя и нужды. Многие же – из-за презрения и ненависти.

Но добрые души всегда были, есть и будут. Это те незаметные делатели добра, о которых Христос говорит: Пусть левая рука твоя не знает, что делает правая (Мф. 6: 3).

Ни у одного народа, в том числе и русского, нет и не может быть приоритета на добро или зло. Пред Богом все люди и все народы равны, поэтому дико и не созвучно христианину свое добро считать добром, а добро еврея – злом.

Когда-то я оспаривал, на основании некоторых свидетельств из Предания, ссаловский тезис о невозможности существования "хороших евреев". Действительно, Христом обещано обращение к Истине некоторых от иудеев в конце, да и апостол упоминает о некоем "остатке Израиля"... Но теперь мои доводы подтверждаются свидетелем. И примечательно то, что речь идёт не о "сергианах", а именно о "непоминающих", что лишний раз усиливает доводы против SSалова, т.к. он подобных людей расценивает как истинных христиан!

С другой стороны, лично мне неприятна своеобразная "русофобия" автора, когда недостатки и преступления отдельных людей он явно переносит на большинство соплеменников, а достоинствами некоторых "белых ворон" покрывает и хвалит народ, находящийся под проклятием и необузданным владычеством демонов. Вот это-то я понять и принять никак не могу.

Василий Розанов: Мертвым взглядом посмотрел Гоголь на жизнь и мертвые души только увидал он в ней.

Известен взгляд [Он подробно развит, между прочим, у Ап. Григорьева в статье "Взгляд на современную изящную словесность, и ее исходная историческая точка".] по которому вся наша новейшая литература исходит из Гоголя; было бы правильнее сказать, что она вся в своем целом явилась отрицанием Гоголя, борьбою против него. Она вытекает из него, если смотреть на дело с внешней стороны, сравнивать приемы художественного творчества, его формы и предметы.

Так же как и Гоголь, весь ряд последующих писателей, Тургенев, Достоевский, Островский, Гончаров, Л. Толстой, имеют дело только с действительною жизнью, а не с созданною в воображении ("Цыганы", "Мцыри"), с положениями, в которых мы все бываем, с отношениями, в которые мы все входим. Но если посмотреть на дело с внутренней стороны, если сравнить по содержанию творчество Гоголя с творчеством его мнимых преемников, то нельзя не увидеть между ними диаметральной противоположности. Правда, взор его и их был одинаково устремлен на жизнь: но то, что они увидели в ней и изобразили, не имеет ничего общего с тем, что видел и изображал он.

Не составляет ли тонкое понимание внутренних движений человека самой резкой, постоянной и отличительной черты всех новых наших писателей? За действиями, за положениями, за отношениями мы повсюду у них видим человеческую душу, как скрытого двигателя и творца всех видимых фактов. Ее волнения, ее страсти, ее падения и просветления -- вот что составляет предмет их постоянного внимания. Оттого столько задумчивого в их созданиях; за это мы так любим их и считаем постоянное чтение их произведений за средство лучшего очеловечивающего воспитания.

Теперь если, сосредоточив как на главном на этой особенности свое внимание, мы обратимся к Гоголю, то почувствуем тотчас же страшный недостаток в его творчестве этой самой черты -- только ее одной и только у него одного. Свое главное произведение он назвал "Мертвые души" и, вне всякого предвидения, выразил в этом названии великую тайну своего творчества и, конечно, себя самого. Он был гениальный живописец внешних форм и изображению их, к чему одному был способен, придал каким-то волшебством такую жизненность, почти скульптурность, что никто не заметил, как за этими формами ничего, в сущности, не скрывается, нет никакой души, нет того, кто бы носил их.

Пусть изображаемое им общество было дурно и низко, пусть оно заслуживало осмеяния: но разве уже не из людей оно состояло? Разве для него уже исчезли великие моменты смерти и рождения, общие для всего живого чувства любви и ненависти? И если, конечно, -- нет, то чем же эти фигуры, которые он вывел перед нами как своих героев, могли отозваться на эти великие моменты, почувствовать эти общие страсти? Что было за одеждою, которую одну мы видим на них, такого, что могло бы хоть когда-нибудь по-человечески порадоваться, пожалеть, возненавидеть? И спрашивается, если они не были способны ни к любви, ни к глубокой ненависти, ни к страху, ни к достоинству, то для чего же в конце концов они трудились и приобретали, куда-то ездили и что-то переносили?

Гоголь выводит однажды детей, -- и эти дети уже такие же безобразные, как и их отцы, также лишь смешные и осмеиваемые, как и они, фигуры. Раз или два он описывает, как пробуждается любовь в человеке, -- и мы с изумлением видим, что единственное, что зажигает ее, есть простая физическая красота, красота женского тела для мужчины (Андрей Бульба и полячка), которая действует мгновенно и за первым мгновением о которой уже нечего рассказывать, нет всех тех чувств и слов, которые мы слышим в заунывных песнях нашего народа, в греческой антологии, в германских сказаниях и повсюду на всей земле, где любят и страдают, а не наслаждаются только телом.

Неужели же это был сон для всего человечества, который разоблачил Гоголь, сорвав наконец грезы и показав действительность? И не правильнее ли думать, что не человечество грезило и он один видел правду, но, напротив, оно чувствовало и знало правду, которую и отразило в поэзии всех народов на протяжении тысячелетий, а он сам грезил и свои больные грезы рассказал нам как действительность: "И почему я должен пропасть червем? -- говорит его герой в трудную минуту, оборвавшись в таможне. -- И что я теперь? Куда я гожусь? Какими глазами я стану смотреть теперь в глаза всякому почтенному отцу семейства? Как не чувствовать мне угрызения совести, зная, что даром бременю землю? И что скажут потом мои дети? "Вот, -- скажут, -- отец -- скотина: не оставил нам никакого состояния".

"Уже известно, что Чичиков сильно заботился о своих потомках. Такой чувствительный предмет! Иной, может быть, и не так бы глубоко запустил руку, если бы не вопрос, который, известно почему, приходит сам собою: а что скажут дети? И вот будущий родоначальник, как осторожный кот, покося только одним глазом вбок, не глядит ли откуда хозяин, хватает поспешно все, что к нему поближе: мыло ли стоит, свечи ли,сало" ["Мертвые души". Изд. 1873 г., стр. 258.]. Какой ужас, какое отчаяние, и неужели это правда? Разве мы не видели на деревенских и городских погостах старух, которые сидят и плачут над могилами своих стариков, хотя они оставили их в рубище, в котором и сами жили? Разве, видя отходящим своего отца, где-нибудь дети подходят к матери и спрашивают: "Остаемся ли мы с состоянием"? Разве ложь и выдумка вся несравненная поэзия наших народных причитаний [См. "Причитания северного края", собранные г. Барсовым. "Плач Ярославны", самое поэтическое место в "Слове", есть, очевидно, перенесенное сюда народное причитание. Сравни язык, образы, обороты речи.], нисколько не уступающая поэзия "Слова о полку Игоря"? Какие образы, какая задушевная грусть, какие надежды и воспоминания! И каким тусклым, безжизненным взглядом нужно было взглянуть на действительность, чтобы просмотреть все это, не услышать этих звуков, не задуматься над этими рыданиями.

Мертвым взглядом посмотрел Гоголь на жизнь и мертвые души только увидал он в ней. Вовсе не отразил действительность он в своих произведениях, но только с изумительным мастерством нарисовал ряд карикатур на нее: от этого-то и запоминаются они так, как не могут запомниться никакие живые образы. Рассмотрите ряд лучших портретов с людей, действительных в жизни, одетых плотью и кровью, -- и вы редкий из них запомните; взгляните на очень хорошую карикатуру, -- и еще много времени спустя, даже проснувшись ночью, вы вспомните ее и рассмеетесь. В первых есть смешение черт различных, и добрых и злых наклонностей, и, пересекаясь друг с другом, они взаимно смягчают одна другую, -- ничего яркого и резкого не поражает вас в них; в карикатуре взята одна черта характера, и вся фигура отражает только ее -- и гримасой лица, и неестественными конвульсиями тела. Она ложна и навеки запоминается. Таков и Гоголь. И здесь лежит объяснение всей его личности и судьбы.

Признавая его гений, мы с изумлением останавливаемся над ним, и когда спрашиваем себя: почему он так не похож на всех [В "Выбранных местах из переписки с друзьями" можно, в сущности, найти все данные для определения внутреннего процесса его творчества. Вот одно из ясных и точных мест: "Я уже от многих своих недостатков избавился тем, что передал их своим героям, их осмеял в них и заставил других также над ними посмеяться... Тебе объяснится также и то, почему я не выставлял до сих пор читателю явлений утешительных и не избирал в мои герои добродетельных людей. Их в голове не выдумаешь. Пока не станешь сам сколько-нибудь на них походить, пока не добудешь постоянством и не завоюешь силою в душу несколько добрых качеств, -- мертвечина будет все, что ни напишет перо твое". ("Четыре письма к разным лицам по поводу "Мертвых душ", письмо третье.) Здесь довольно ясно выражен субъективный способ создания всех образов его произведений: они суть выдавленные наружу качества своей души, о срисовке их с чего-либо внешнего даже и не упоминается. Так же определяется и самый процесс создания: берется единичный недостаток, сущность которого хорошо известна из субъективной жизни, и на него пишется иллюстрация или иллюстрация "с моралью". Ясно, что уже каждая черта этого образа отражает в себе по-своему этот только недостаток, ибо иной цели рисуемый образ и не имеет. Это и есть сущность карикатуры.], что делает его особенным, то невольно начинаем думать, что это особенное -- не избыток в нем человеческого существа, не полнота сил сверх нормальных границ нашей природы, но, напротив, глубокий и страшный изъян в этой природе, недостаток того, что у всех есть, чего никто не лишен.

Он был до такой степени уединен в своей душе, что не мог коснуться ею никакой иной души: и вот отчего так почувствовал всю скульптурность наружных форм, движений, обликов, положений. О нем, друге Пушкина, современнике Грановского и Белинского, о члене славянофильского кружка в лучшую, самую чистую пору его существования, рассказывают, что "он не мог найти положительного образа для своих созданий"; и мы сами слышим у него жгучие, слишком "зримые" слезы по чем-то неосуществимом, по каком-то будто бы "идеале". Не ошибка ли тут в слове и, подставив нужное, не разгадаем ли мы всей его тайны? Не идеала не мог он найти и выразить; он, великий художник форм, сгорел от бессильного желания вложить хоть в одну из них какую-нибудь живую душу. И когда не мог все-таки преодолеть неудержимой потребности, -- чудовищные фантасмагории показались в его произведениях, противоестественная Улинька и какой-то грек Констанжогло, не похожие ни на сон, ни на действительность. И он сгорел в бессильной жажде прикоснуться к человеческой душе; что-то неясное говорят о его последних днях, о каком-то безумии, о страшных муках раскаяния, о посте и голодной смерти [См. о нем в "Литературных воспоминаниях" И. С. Тургенева ("какое умное и какое больное существо") и также Ф. И. Буслаева: "Мои досуги". М., 1886, т. 2, стр. 235 -- 239, с историческими словами Гоголя, обращенными (за несколько дней до смерти) к комику Щепкину: "Оставайтесь всегда таким ".].

Какой урок, прошедший в нашей истории, которого мы не поняли! Гениальный художник всю свою жизнь изображал человека и не мог изобразить его души. И он сказал нам, что этой души нет, и, рисуя мертвые фигуры, делал это с таким искусством, что мы в самом деле на несколько десятилетий поверили, что было целое поколение ходячих мертвецов, -- и мы возненавидели это поколение, мы не пожалели о них всяких слов, которые в силах сказать человек только о бездушных существах.

Но он, виновник этого обмана, понес кару, которая для нас еще в будущем. Он умер жертвою недостатка своей природы, -- и образ аскета, жгущего свои сочинения, есть последний, который оставил он от всей странной, столь необыкновенной своей жизни. "Мне отмщение и Аз воздам" - как будто слышатся эти слова из-за треска камина, в который гениальный безумец бросает свою гениальную и преступную клевету на человеческую природу. Что не сознается людьми, то иногда чувствуется ими с тем большею силою.

Вся литература наша после Гоголя обратилась к проникновению в человеческое существо; и не отсюда ли, из этой силы противодействия, вытекло то, что ни в какое время и ни у какого народа все тайники человеческой души не были так глубоко вскрыты, как это совершилось в последние десятилетия у всех нас на глазах? Нет ничего поразительнее той перемены, которую испытываешь, переходя от Гоголя к какому-нибудь из новых писателей: как будто от кладбища мертвецов переходишь в цветущий сад, где все полно звуков и красок, сияния солнца и жизни природы. Мы впервые слышим человеческие голоса, видим гнев и радость на человеческих лицах, знаем, как смешны иногда они бывают: и все-таки любим их, потому что чувствуем, что они люди и, следовательно, братья нам.

Вот в ряде маленьких рассказов Тургенева те же деревни, поля и дороги, по которым, может быть, проезжал и герой "Мертвых душ", и те же мелкие уездные города, где он заключал свои купчие крепости. Но как живет все это у него, дышит и шевелится, наслаждается и любит. Те же мужики перед нами, но это уже не несколько идиотов, которые, чтобы разнять запутавшихся лошадей, неизвестно для чего влезают на них и колотят их дубинами по спинам; мы видим дворовых и крепостных, но это не вечно пахнущий Петрушка и не Селифан, о котором мы знаем только, что он всегда бывал пьян. Какое разнообразие характеров, угрюмых и светлых, исполненных практической заботы или тонкой поэзии. Всматриваясь в черты их, живые и индивидуальные, мы начинаем понимать свою историю, самих себя, всю окружающую жизнь, -- что так широко разрослась из недр этого народа.

Какой чудный детский мир развертывается перед нами в грезах Обломова, в воспоминаниях Неточки Незвановой, в "Детстве и отрочестве", в сценах "Войны и мира", у заботливой Долли в "Анне Карениной": и неужели все это менее действительность, чем Алкид и Фемистоклюс, эти жалкие куклы, злая издевка над теми, над кем никто не издевался? А мысли Болконского на Аустерлицком поле, молитвы сестры его, тревоги Раскольникова и весь этот сложный, разнообразный, уходящий в безграничную даль мир идей, характеров, положений, который раскрылся перед нами в последние десятилетия, -- что скажем мы о нем в отношении к Гоголю? Каким словом определим его историческое значение? Не скажем ли, что это есть раскрытие жизни, которая умерла в нем, восстановление достоинства в человеке, которое он у него отнял?

Источник

Аэробика духа vs Гимнастика ума. EMETT vs антисемитизм. Кто победит?

Вчера на "Пешке" форумчанин Водворах оставил любопытное сообщение:


Некая жидовка Мириам Адахан выпустила книгу "Аэробика духа" (на русском напечатана в изд-ве "Шамир" в 2002 году), где написала:

ЕMETT — аббревиатура английских слов, означающих: «эмоциональная зрелость, постигаемая через Тору (Emotional Maturity Established Through Torah)». Я разработала этот метод в 1978 году в Калифорнии для того, чтобы усилить связь между членами нашей маленькой ортодоксальной общины, а также помочь людям постичь ценности Торы, такие как деятельная доброта, терпение, трудолюбие, истина и т.д. Очевидно, что не каждый верующий еврей автоматически приобретает хорошие качества. Борьба за них продолжается всю жизнь. И согласно утверждениям еврейских мудрецов, не механическое, внешнее исполнение ритуалов, а улучшение наших качеств (middoth) — это суть служения Б-гу.

Оказывается, у жидов есть, чем ответить Элисте.

Итак. Аэробика духа vs Гимнастика ума. EMETT vs антисемитизм. Кто победит?



Я не мог не прокомментировать это:


По-моему, давно понятно - кто? Тот, кто против Вавилона и за "машиаха истинного", или последнего антихриста по-православному. Поэтому, скорее всего, этот победитель - Элиста.

Да и по своим каббалистическим способностям он впереди планеты всей, судя по его оценке своих соперников:

http://shekina.mybb.ru/viewtopic.php?id=23#p128
содомит Elista об А.Кроули:
Надо отметить, что «самый знаменитый маг 20-го столетия» не отличался повышенной смышленостью, если сразу не смог вычислить, как подогнать греческое θηρίον («зверь») и ивритское תריונ («терион») под нужную ему гематрию. Да и в шахматы он играл примерно на том же уровне. Но не в этом дело, - именно такие балбесы нами и руководят.

Действительно, он-то все эти гематрии, в отличие от балбесов, щёлкает как орехи! Помните, как он ловко соединил Самаэля и [неисправленную] Лилит и получил Тору (дэ Бриа)? Кроули нервно курит после таких кульбитов.



Балбес Кроули


Хотя православным нетрудно разобраться во всех этих глубинах сатанинских (τα βαθέα του Σατανα), что и было мною продемонстрировано в статье о мистерии "преподнесения святого Корана" - всё ж таки копание в иудейском грязном белье, как и писал Розанов, оставляет скверное ощущение (*). Но иногда просто необходимо, "заткнув нос", разоблачать все эти гадости.

Я вот решил на досуге вновь попробовать свои скромные силы и разобрать кое-какие гематрические соответствия из области эзотеризма инфернальной ссаловщины.

Копать я буду несколько глубже, чем простое складывание чисел букв, и рассмотрю некоторые другие методы гематрии, описанные вот тут: http://www.istok.ru/library/times-n-dates/calendar/jewish-holidays/jewish-holidays_9454.html

Вот, к примеру, интересный метод:

5. ”Ат-баш” א־ת, ב־ש трансформация

Мидраш Танаим сообщает, что этот метод перестановки был дарован Моше на горе Синай вместе с Торой. Он называется так потому, что ״алеф”, первая буква еврейского алфавита взаимозаменяется с ”тав” - последней буквой (а-т); вторая буква - ”бейт” - с предпоследней - ”шин” (б-ш), и так далее. В результате получается следующая таблица:

Примеры подобных перестановок мы встречаем в Талмуде и Мидраше. Мудрецы сообщают об их использовании уже в Танахе. Так, в книге пророка Йермиягу (25:26 и 51:41) говорится о царе Шешаха. В этих стихах Шешахом (ששכ) назван Вавилон, (Бавель - בבל). Взглянув на таблицу, мы увидим, что ב (”бейт”) и ש (”шин”) так же, как и ל (”ламед”) и כ (”хаф”) - взаимозаменяемы, и ”Бавель” действительно превращается в ”Шешах”. Аналогичный пример мы встречаем и в другом стихе Йермиягу - 51:1, где народ «касдим» כשדים назван «лэв камай» לב קמי.

В приведенном отрывке следует обратить внимание на получаемое из "Вавилона" слово "Шешах" (ששכ), полная гематрия которого: 300+300+20 = 620.

И вот, что получится если приложить к вычислениям ещё один метод:

2. Редуцированная гематрия (”малая гематрия”), или ”малое числовое значение” (”миспар катан”).

Миспар катан образуется так же, как и первичная гематрия, с той лишь разницей, что у слагаемых отбрасываются крайние нули. Так, 1 = 10= 100.

Этот вид гематрии обоснован в книге «Тикуней зогар», одной из основных книг каббалы. В ней сказано, что нашему материальному, самому низкому по своему уровню миру, олам га-асия (”миру действий”) соответствуют числа до десяти, а десятки и сотни соответствуют более высоким мирам. Таким образом, редукция числа до его ”малой гематрии” (миспар катан) показывает, как проявляется идея, выражаемая данным словом, на уровне «мира действия».

Иногда малую гематрию или первичную гематрию сокращают еще более - складывая составляющие ее минимальные числа. Например, первичная гематрия слова 395 - פרנסה, но ее можно сократить до 17, а затем и до 8:3 + 9 + 5 = 17; 1 + 7 =8 .

Итак, 300+300+20 = 3+3+2 = 8.

8 - это и есть та самая еврейская буква Хет (Chess), с которой Салов носится как с писаной торбой, и гематрия названия которой равна 418, т.е. тождественна кроулианской формуле "эона Гора" - абрахадабра (אבראהאדאברא).

Таким образом, получаем каббалистическое тождество Вавилон = Хет = абрахадабра, что, вобщем-то, неудивительно, если учесть, что Кроули почитал "Великую Мать и Мать Мерзостей Бабалон".



Но тут появляется и ещё одно интересное соответствие!

Если применить метод малой гематрии к вычислению названия буквы Хет (חית), получаем: 8 + 10 + 400 = 8 + 1 + 4 = 13.

А 13 - это порядковый номер знаменитой, "кобовской" буквы Мем (Мим), имеющей собственную гематрию 40.

Собственно, полное гематрическое соответствие между Хет и Мим получается при сокращении гематрий 13 и 40, когда 1+3 = 4, а 40 редуцируется до 4.

Таким образом, несколько проясняется суть ссаловской войны с Мим, хотя ещё более ясно становится, если учесть особенности данной буквы, имеющей два состояния - закрытое и открытое.

Вот, что сообщают жидовские источники:

http://chassidus.ru/toyras_menachem/5715/13tamuz5715-2.htm
Приводится в Гемара в трактате Шаббат: "открытый мем, закрытый мем – слова раскрытые и слова сокрытые". И объясняют комментаторы, что "слова раскрытые" означает - открытая Тора, и "слова сокрытые" – скрытая Тора. И поэтому сказано "לםרבה המשרה" – с закрытым мем, хотя, по идее, там должен быть открытый мем, ибо этот посук говорит о будущем мире, когда Б-жественность будет раскрыта и явна, и поэтому вместо раскрытого мема написан закрытый мем, ибо Б-жественность будет тогда раскрыта.

Помните, когда-то Салов упрекал пердикторов как раз в нежелании отступать от "закрытого мема":

http://wpc.freeforums.org/topic-t49.html
Г.П.Котовский:
Именно в этом, кстати, заключалась главная приманка КОБ – в обещании «разгерметизации», «знаний для народа», о которых и Задерей все время пишет. Но только на деле там получился полный пшик, - разгерметизации они боятся, как черт ладана.

И вот теперь уже наш дорогой машиах Elista вынужден заняться "полным раскрытием" Торы (дэ-Ацилут)! И он, судя по уготованному для Вавилона низвержению, преуспеет более всяких "аэробик духа".

(*) 23 декабря 1913
Поговоришь о евреях – и во рту какой-то неприятный вкус.
Это – серьезно, это не предрассудок и «кажется».
«Прикосновение к Священным книгам оскверняет руки» (многократное изречение Талмуда).

И кто «произнесет Имя» – должен после этого вымыть руки (в одной пьесе у Эфрона-Литвина: «Подайте воды и полотенце, потому что я взволнован и произнесу Святое Имя». Эфрон «готовился быть раввином» и знает эти бытовые мелочи, точнее, аксиомы религиозного Устава).

Так это и перешло даже в литературу. Я ясно чувствую «скверный привкус» самых статей об еврействе, «за» или «против», идеалистически или реалистически написанных, все равно. «Потерся об еврея – загадил-ся». «Поговорил с евреем – самому нехорошо».

Так они пропахли, промаслились обрезанием, т. е. вот этим специфическим потом своих обрезанных частей... И говорить, думать, спорить об них – точно копаться руками в халдейских юбках, штанах и каких-то грязных невыносимых тесемках, которыми они стягивают свои мужские и женские чресла.

«От чресл его вождь» и еще что-то... Мы затыкаем нос. Вот отношение.

Разбор книги Б.Кутузова «Тайная миссия патриарха Никона» - 4

(продолжение)

Продолжим. Расшифровку принятых сокращений см. в предыдущей части.

Кутузов:
С: «постави Господи законодавца над ними» (9, 21);
Н: «законоположителя».

Правщики явно не уважали своих предшественников-переводчиков, не останавливаясь и перед вводом сомнительных неологизмов (греческий текст см. в главе 3).

Смотрим 3-ю главу:

С: постави Господи законодавца надъ ними (9, 21)
νομοθέτην.
Н: законоположителя.
Пс. XIII: законодавца.
Пс. К: законодавца.
Пс. Макс. Гр.: законоположника — буквальная передача состава греческого слова. Замена старого перевода неоправдана.

Вероятно, этот эпизод показался Кутузову наиболее возмутительным, так как он вновь возвращается к нему в другом месте третьей главы:

С: законодавца (9,21).
νομοθέτην.
Н: законоположителя.
Пс.ХIII: законодавца.
Пс. Макс. Гр: законоположника. Послениконовский текст и перевод Максима Грека, действительно, буквально передают состав греческого слова, но, как уже говорилось, крайность буквализма может стать уязвимым местом перевода.
Пс. К: законодавца.

Не даёт, бедняге, покоя прп.Максим Грек. Но претензии к нему, в данном случае, несправедливы, о чём я уже писал в предыдущей части: все подобные словоформы в «Толковой Псалтири» были введены толмачами, основывавшимися на латинском переводе Максима.

Далее в первой главе Кутузов приводит ещё один подобный фрагмент, снабжая никоновский текст уничтожающей резолюцией:

С: «благ и прав Господь, сего ради закон положит согрешающим на пути» (24,8);
Н: «законоположит». Порча языка.

И, конечно же, рассматривая это же место в третьей главе, автор вновь нападает на прп.Максима:

С: благъ и правъ Господь сего ради законъ положитъ согрешающимъ на пути (24,8).
...νομοθετήσει...
Н: ...законоположит...
Пс. XIII: ...законъ дастъ... Пс. Макс. Гр: ...законоположитъ... И в этом случае Максим Грек механически переносит законы древнегреческого языка на славянский, изобретая громоздкий неологизм, далеко не украшающий славянский язык.
Пс. К: законъ положить.
Итак, из приведенных вариантов, вероятно, наиболее удачный — закон положит.

По-поводу «сомнительного неологизма» и «порче языка» Кутузов несколько преувеличивает. Достаточно, просмотреть тексты многих старых книг, чтобы убедиться в допустимости и оправданности использования подобной словоформы. Примеры такого использования в Псалтирях приводит архимандрит Амфилохий (см. во втором томе его труда «Древле-славянская Псалтырь Симоновская до 1280 г...» на стр.73, 350, 374).

А вот, например, как выглядит то же место в Острожской Библии: «законоположитъ съгрешающимъ на пути» (такая же словоформа используется и в иных местах данного издания: в Псалме 118-м, в 4 главе послания ап.Иакова, в 9 главе послания ап.Павла к Римлянам, и в 17 главе Второзакония).

Надо сказать, что я в прошлый раз несколько поспешил с утверждением о тождественности текстов Острожской Библии и Псалтири 1646 года, что и выявляет данный фрагмент, но в этом случае О.Б. просто чётко следует тексту Геннадиевой Библии 1499 года, бывшей для неё образцом. Так что, если уж и говорить об изобретении «громоздкого неологизма» (кстати в дониконовских Псалтирях встречаются не менее громоздкие словоформы, вроде «законопреступовахоу» в тексте 118 псалма Киевской Псалтири 1397 года), то, естественно, не следует приписывать это прп.Максиму и толмачам, работавшим с ним. Подобные выражения уже давно были в ходу. В «Словаре русского языка XI-XVII вв.» (вып.5, 1978 г.) на стр. 220-221, в «Старословянском словаре (по рукописям X-XI веков)» (под ред. Цейтлин, Вечерки, Благовой, 1994) на стр.227, а также в замечательном труде И. Срезневского «Материалы для словаря древне-русского языка по письменным памятникам» (1893, в 3 томах) на стлб.921 и 923 первого тома приводятся примеры из древних источников, где данная словоформа использовалась, и наиболее ранние из этих источников восходят к 11-12 векам. Подобное слово использовал святитель Алексий Московский при переводе книг Нового завета, и даже прп.Иосиф Волоцкий не считал зазорным использовать выражение «законополагаеть» в своём знаменитом «Просветителе»! Так что заявления Кутузова о каких-то «неологизмах» и «порче языка», в данном случае – вопиющая неправда. Наоборот: это вполне устоявшаяся в славянском языке словоформа, которой активно пользовались.

Кутузов:
С: «Господь царь во́ веки» (пс. 9,40);
Н: «во век».

Во всех псалмах правщики переменили «во́ веки» на «во ве́к». Однако во многих славянских языках, в том числе и русском, ударение ставят бо́льшей частью на третьем слоге от конца, на предлоге: «и́з дому», «по́д ноги», «за́ город», «по́ лесу», «на́ зиму» и т.п. Следовательно, старый перевод «во́ веки» абсолютно правилен.

В третьей главе он повторяет то же самое:

С: Господь царь во веки и в векъ века (9,40).
...τὸν αἰωνα καὶ ἐις του τὸν αἰωνα αἰωνος.
Н: ...во векъ и в векъ века.
Пс. XIII: Господь царь въ векы и въ векъ веку. В остальных сличаемых Псалтырях то же, судя по отсутствию указания изменений в книге архим. Амфилохия.
Пс. К: Господь царь въ векы и в векъ века.

В нарушение норм церковнославянского языка в отношении ударений — в трехсложных словах ударение делается на первом слоге — правщики везде переменили «во́ веки» на «во ве́къ».

Вот это очень интересное замечание Кутузова. Мне о таких нормах церковно-славянского языка ничего не известно, я не специалист. Но, сказать по-правде, мне как-то даже интересно, как автор, опираясь на такие нормы, произносит встречающееся в Псалтири трёхсложное слово «человек». С другой стороны, если даже речь идёт об ударении в трехсложных словах, то причём здесь «никоновское» двусложное «во векъ»? Куда автор предлагает ставить ударение в таком случае? Все равно на «о»? И вообще, мне гораздо интереснее, откуда это в текстах, до 17 века содержащих одну и ту же устойчивую двусложную форму «въ ве́к» или «въ ве́кы», вдруг появилось трёхсложное «во́ веки». Может, это следствие происходивших незадолго до патриарха Никона процессов, о которых рассказывал в своей лекции прот. Г.Крылов (см. здесь лекцию №2) – о том, что, дескать, справщики богослужебных книг при патриархах Иоасафе I (годы правления 1634—1640) и Иосифе (годы правления 1642—1652) ориентировались на «Грамматику» Мелетия Смотрицкого? Вопрос этот очень интересный и требует отдельного исследования.

Ну а Кутузов, докапывающийся уже до ударений, показывает, тем самым, свою фанатичную приверженность к вещам, на деле, малосущественным. О подобном отношении к орфографии и пунктуации можно привести слова из книги Д.Скворцова «Дионисий Зобиновский архимандрит Троицкого Сергиева монастыря» (1890, стр.178):

...в послесловии этого служебника (митр. Киприана — моё прим.) заповедуется «не приложити или отложити единое некое слово, или тычку едину, или крючкы». В XVI в. составитель жития Геннадия Костромского игумен Александр говорил, что следует душу полагать «за истинныя словеса и за точки». Это уже весьма напоминает собою слова протопопа Аввакума, что за букву «аз» нужно умирать.

Соглашусь, что за истинные словеса и даже, иногда, за буквы умирать действительно стоит, если, конечно, от них зависит смысл (как, к примеру, в эпоху первого Вселенского собора от одной буквы зависело, как правильно рассуждать о Сыне Божием: единосущный [ομοούσιος] ли он, или лишь подобносущный [ομοιούσιος] Отцу), но из-за точек, запятых и ударений «ратоватися» неразумно.

(продолжение следует)

Разбор книги Б.Кутузова «Тайная миссия патриарха Никона» - 3

(продолжение)

Итак, рассмотрим претензии к никоновской справе, предъявляемые Кутузовым в первой главе, подробнее.

Первая часть главы посвящена Псалтири, затем исследуются другие богослужебные тексты. Сразу скажу, что разбор кутузовских замечаний по Псалтири было бы лучше совместить с разбором третьей главы книги, где Кутузов проводит сличение древних, дониконовских и послениконовских текстов Псалтири, с привлечением капитального труда архимандрита Амфилохия (Сергиевского-Казанцева) «Древле-славянская Псалтырь Симоновская до 1280 г., сличенная с рукописными и печатными Псалтырями X—XVI вв, и с греческим текстом X в.», а также других древнецерковных источников, но я всё-таки решил ограничиться лишь эпизодическим обращениями к материалам третьей главы по мере необходимости.

Для сравнения с новообрядческими текстами Кутузов пользуется дониконовской Псалтырью 1646 г. выпуска. Я стараюсь, по-возможности, перепроверять все его источники, но именно этого издания в сети мне найти пока не удалось. Беглая сверка приводимых им фрагментов с текстом псалмов в Острожской Библии 1581 года позволяет сделать вывод, что для Псалтири 1646 года использовался тот же вариант. На этом основании я считаю тексты обоих книг тождественными, и в дальнейшем буду пользоваться, в основном, Острожской Библией для уточнения некоторых моментов.

Также приведу условные сокращения, используемые в книге Кутузова:

С — старая, дониконовская Псалтырь издания 1646 г.
Н — новая, послениконовская современная Псалтырь.
Пс. Фирс. — Фирсова Псалтырь 1683 г., переведенная с немецкого.
Пс. Брун.Брунонова Псалтырь XVI в.
Пс. Макс. Гр. — Псалтырь Максима Грека по списку 1592 г.
Пс. Цет. — Псалтырь Цетинская 1495 г.
Пс. XIII — Псалтырь Симоновская XIII в., 1280 г.
Пс. К.Киевская Псалтырь 1397 г.

Так как свободного времени у меня не очень много, я буду разбирать текст небольшими порциями, постепенно.

Кутузов:
По старой: «яко Ты порази вся враждущия ми всуе» (3,7).
По новой: «поразил еси».

По-видимому, это хуже — во-первых, вместо аориста, понятного и сегодня, более громоздкая перфектная форма глагола со связкой; во-вторых, резкое фонетическое звучание согласных л, с в сочетании с гласными и, е, и нарушает ясность и простоту речи.

Это замечание Кутузова выглядит несколько странно, если учесть, что в следующей же фразе в дониконовском тексте – «зубы грешником скрушил еси» – используется та же «громоздкая перфектная форма глагола со связкой» и то же самое «фонетическое звучание», нарушающее, по уверению Кутузова, «ясность и простоту речи». Получается, что для наших предков обе формы были приемлемы и благозвучны, а Кутузов искусственно создал проблему там, где её нет и быть не может. Подобным же образом он находит «недостатки» и в других местах.

Кутузов:
С: «вси творящии беззаконие» (пс. 6, 8);
Н: «делающие беззаконие».

Неоправданная замена.

Тот же фрагмент он приводит и в третьей главе, пользуясь данными арх. Амфилохия и, присовокупляя, дополнительно, текст из Киевской Псалтири 1397 года:

С: вси творящии безаконие (6,8).
πάντες οἰ εργαξόμενοι τήν ἀνομίαν.
H: вси делающие беззаконие.
Пс. XIII: вси творящии безаконие.
В Пс. Макс. Гр., Брун., Фирс, Цет.: делающеи.
Пс. К: вси творящеи безаконье.

Греческий текст X в. допускает оба перевода, поэтому предпочтение следует отдать старой Псалтыри, так как необходимости в новом переводе не было. Псалтырь Симоновская ХIII в. также подтверждает верность дониконовского текста.

Справедливости ради следует сказать, что в дониконовской Псалтири присутствуют обе формы перевода греческой фразы «εργαξόμενοι τήν ἀνομίαν». Напр., в 13 псалме в Острожской Библии (далее – О.Б.) и в Буслаевской Псалтири (15 века): «ни ли разумеют вси делающей безаконие», причём, в обоих данная фраза выглядит именно так: с «й» на конце. И в Киевской Псалтири 1397 года точно так же, только с «и» вместо «й».

Вот еще несколько примеров:
В 35 псалме О.Б.: «тамо падоша вси делающеи безаконие»;
В 52 псалме О.Б.: «ни ли разумевают вси делающеи безаконие»;
В 91 псалме О.Б.: «и разыдутся вси делающеи безаконие»;
В 93 псалме О.Б.: «взглаголют вси делающеи безаконие»;
В 118 псалме О.Б.: «делающеи бо безаконие».

Не ясно ли, что основная, и наиболее правильная форма, в данном случае, именно «делающеи безаконие»? А вот как раз перевод в 6-м псалме фразы «εργαξόμενοι τήν ἀνομίαν» как «творящии безаконие» – это исключение, единственное место, где ранние переводчики допустили отступление от общего правила. Кстати, судя по книге арх.Амфилохия, в более поздних переводах, в том числе в «Толковой Псалтири» прп.Максима Грека, данное место стали приводить в соответствие с общим правилом. То же самое сделали и никоновские справщики. А Кутузов, вопреки очевидному, ухватившись за одно единственное исключение, уверяет нас: нельзя было исправлять – это, дескать, «неоправданная замена», «необходимости в новом переводе не было».

Кутузов:
С: «помощник во благо время в печалех» (пс. 9, 10);
Н: «помощник во благовремениих в скорбех»;

«во благовремениих» — безграмотно, порча текста.

В третьей главе он находит «виноватого»:

С: помощникъ во благо время въ печалехъ (9,10).
βοηθός ἐν ἐυκαιρίαις ἐν θλίψεσιν.
H: во благовремениихъ въ скорбехъ.
Пс. XIII: помощникъ въ благо время въ печальхъ.
Пс. К: помощникъ вь благо время в печалех.

Идентичность переводов Псалтыри XIII в., Киевской Псалтыри 1397 г. и Псалтыри 1646 г. свидетельствует, что в правке текста не было никакой необходимости.
Безграмотный неологизм во благовремениих введен правщиками, видимо, на том основании, что греческое сложное слово ἐυκαιρίαις имеет множественное число, однако требование точности перевода не означает отказа от соблюдения языковых норм языка, на который переводят.
Современные исследователи отмечают, что Максим Грек «механически переносит законы древнегреческого языка на современный ему славянский». Действительно, в данном случае в Псалтыри Максима Грека 1592 г.: въ благовремянныхъ печ... Вероятно, на этот пример и ориентировались правщики.

Итак, «никониан» уличили в списывании у прп.Максима! Стараниями великого публициста Кутузова наконец-то удалось обнаружить главного «реформатора», затеявшего «никонианскую порчу» за 100 лет до Никона. И теперь ревнителям «древляго благочестия» следовало бы поостеречься, выставляя творения упомянутого «вредителя» в свою защиту, и со всяким тщанием отмежеваться от высказывания автора «Поморских ответов», что-дескать «преподобного Максима Грека православного учителя имеем», ибо нашёлся другой «православный учитель» – Борис Кутузов, который во всём разобрался и предъявил, в конце-концов (в третьей главе своей книги), святому Максиму то же обвинение, что и «проклятым никониянам»:

У Максима Грека, кроме буквализма, наблюдается также тенденция «лишь бы не по-старому».

Но Кутузов как будто забывает, что преподобный Максим как раз и был призван на Русь ради исправления старых книг, которые в то время считались несовершенными, полными ошибок и даже ересей. И это естественно, если его переводы несогласны с древлерусскими — ведь он выходец из совершенно иной культурной и языковой среды. Ну а, кроме того, как справедливо говорит архимандрит Павел Прусский в своих "Замечаниях на книгу поморских ответов", «преп. Максим Грек в начале пребывания своего в России не знал русского языка, а переводил и исправлял книги чрез посредство Димитрия толмача, которому он переводил с греческого языка на латинский, после чего Димитрий, уже с латинского, переводил на словенский язык, как о том пишется в предисловии толковой Псалтыри перевода Максима Грека». Поэтому, в таком случае, создателем «неологизма» следует объявить, скорее, не Максима, а толмача, который подбирал славянские аналоги латинским выражениям. Ну вот если присутствовало у нас такое слово – «благовременный» (см. в Великих Четьи Минеях митр.Макария изд. в 1910 году, декабрь 24, стлб.2161: «благодать обрящем в благовременну помощь» ), и нужно было приладить его к «печалям», т.е. «перевести» во множественное число, тогда, вероятно, и пришлось ввести в тексте такую экзотическую форму – «благовремянных» (кстати, не мешало бы еще, для порядка, свериться с ранними рукописями «Толковой Псалтири» прп.Максима, т.к. более поздние редакции могут иметь несоответствия с первоисточником, о чём я ещё расскажу в своё время). Но этот вариант не был отвергнут, т.к., вероятно, нашим предкам подобные словоформы не резали слух, и были для них вполне привычными.

Что касается никоновских справщиков – они просто использовали подходящий вариант, который к тому времени уже стал привычным по «Толковой Псалтири» Максима.

(продолжение следует)

Разбор книги Б.Кутузова «Тайная миссия патриарха Никона» - 2

(продолжение)

Надо сразу сказать, Кутузов очень основательно подготовился, исследовал огромное количество материалов и в своих рассуждениях достаточно убедителен. До тех пор, конечно, пока не начнёшь дотошно рассматривать и перепроверять его доводы. Но этим, к сожалению, мало кто захочет заниматься, ибо объем информации весьма велик. И автор этим пользуется.

У меня, кстати, тоже времени и желания копаться в грудах текстов нет, поэтому я буду обсуждать только то, что мне достаточно хорошо известно из опыта и прошлых исследований по смежным темам, и то, что смог обнаружить по ходу чтения книги, бегло перепроверяя некоторые его утверждения.

Итак, первая глава книги посвящена, в основном, сравнению текстов дониконовских и никоновских переводов Псалтири. Причём автор сходу, ещё до представления, собственно, аргументов и фактов, предлагает вывод, под который он и собирается подгонять все свои рассуждения:

Сравнение текстов показывает, что новый перевод Псалтыри во многих местах не оправдан необходимостью, во многих местах затемнен смысл слов и выражений, нередки и грубые ошибки переводчиков, заметно неуважительное, произвольное обращение со священным текстом этой важнейшей богослужебной книги, наблюдается явное ухудшение языковой формы.

На самом же деле практически все претензии автора к никоновским текстам либо несправедливы, либо связаны с его субъективным эстетическим восприятием, которое, конечно же, не может являться неопровержимым аргументом, однозначно свидетельствующем об ухудшении текста – ведь у различных людей различны и эстетические критерии.

Автор, чаще всего, пытается всеми правдами и неправдами оцедить комара, находя недостатки даже там, где их нет и быть не может. Впрочем, если бы они действительно были, в таком случае можно было бы отослать Кутузова к его же собственным словам, в третьей главе книги, что «...в мире нашем нет совершенства, оно возможно только в будущем веке. Как сказал Каллист Ксанфопул: «Не совершенно есть совершение в несовершением веце сем»». Так же и с переводами: надо понимать, что все они являются лишь интерпретацией переводчиков, более-менее верно отражающей смысл первоисточника. Сам Кутузов, похоже, вообще плохо знаком с древнегреческим языком, да и в целом с церковным преданием, но, при этом, почему-то берётся определять степень добротности переводов и их богословскую точность.

Об уместности же использования в переводах тех или иных словоформ рассуждать, на мой взгляд, можно долго и упорно, но это-то как раз вопрос не принципиальный, т.к. церковно-славянский язык не мертвый, а живой, как и современный русский, и вполне может обогащаться словами вроде «законоположит» или «благовремении», ну а использование, к примеру, частиц «ниже» вместо «ни» – это вообще не играет существенной роли. Главное — смысл, хотя красота слога приветствуются. Но она и не была существенно ухудшена в ходе никоновской справки, и это подтверждается доводами самого же Кутузова, который приводит хвалебные высказывания оптинских старцев и патриарха Пимена о славянском языке. Но что они могли оценивать помимо «новообрядческих» текстов? Понятное дело, они выросли и духовно напитались от тех текстов, которые появились в результате справы.

Вообще же, перед тем как начать разбираться с деталями, отмечу справедливое замечание Кутузова, помещенное в конце главы:

Затронутая тема требует глубокого исследования со стороны историков, филологов, славистов и богословов.

Добавлю, что в этих вопросах, прежде всего, необходимо опираться на оценку тех, кто жил в том же Святом Духе, что и древние русские святые – т.е. на «новообрядческих» святых. Но почему-то на первый план автор выводит историка Каптерева, проф.Успенского, ну или, там, протопопа Аввакума с его хамскими фразочками.

(продолжение следует)

Разбор книги Б.Кутузова «Тайная миссия патриарха Никона» - 1

В нашей Церкви нельзя не заметить довольно тревожного явления, то там то здесь проявляющегося по углам – фактически публичного поругания (якобы, в виде «конструктивной критики») Святой Церкви разного рода «миссионерами», «литургистами» и «богословами».

До сих пор гремит слава убитого не так давно модерниста прот.Павла Адельгейма, много лет занимавшегося досаждением своему епископу и рассеванием различных антицерковных измышлений. До сих пор мы слышим и видим профессора МДА А.Осипова и его последователей, рассказывающих, ради оправдания своих ересей, о некоем «латинском пленении церкви», т.е. об ущербности русского богословия. Также до сих пор прот. Г.Крылов невозбранно похуляет «новообрядческую реформу», хотя и делая это своеобразно, по-интеллигентски, навязывая при этом мнения даже не святых, а каких-то околоцерковных историков и литургистов, а иногда и раскольников. Конечно же нельзя здесь не упомянуть и про «вечного диакона» Андрея Кураева, который всячески издевается над церковными канонами и благочестием, непрестанно осмеивая и провоцируя тех, кто верен и послушлив Церкви. И так далее. Эти деятели вроде и не выходят из Церкви, вроде и рядятся в одежды самых что ни на есть ревностных поборников истины Христовой, но на деле являются врагами, злейшими — и становящимися ещё более злыми и враждебными от собственной безнаказанности – по причине фактического равнодушия иерархов, допускающих в Церкви подобный «плюрализм мнений».

На одном из таких явлений в нашей Церкви я бы хотел остановиться и исследовать подробнее.

Итак, в 2007 году, в пору, когда я живо интересовался обстоятельствами старообрядческого раскола, темой тогда крайне актуальной для меня, мне «повезло» приобрести в магазине одну любопытную книжицу. Называется она «Тайная миссия патриарха Никона». Автор, как сообщается в описании, «церковный историк и публицист, головщик (регент) Спасского собора Андроникова монастыря в Москве» - Борис Кутузов.

Всё никак не доходили руки, но недавно решился взяться за неё. Проглядев немного книгу, я удивился наглости и самоуверенности автора, а самое главное, такой странной возможности совершенно безнаказанно и по-хамски клеветать на свою Мать-Церковь — в этом Кутузов переплюнул даже «умеренного» о.Г.Крылова. И, что самое интересное, всё это сошло ему с рук, никаких замечаний ни от кого не было. Как будто бы так и должно быть!

Однако, книга эта действительно вредная и лживая, и давно уже пора было её разобрать и опровергнуть, чем я и займусь в следующих постах.

(продолжение следует)

О происхождении старообрядчества

Очень ценные сведения, проливающие свет на тесную связь между старообрядчеством (столь высоко превознесенным бесноватым КИСЭ) и иудейский платонизмом - каббалой, были обнаружены мной в книге Любови Левшун "История восточнославянского книжного слова XI-XVII веков" (Минск, 2001):

http://s5.uploads.ru/tcZEU.png

Книжная реформа
БОЛГАРСКОГО ПАТРИАРХА ЕВФИМИЯ ТЫРНОВСКОГО

Изменения в восточнославянской книжности XIV-XV вв. во многом были определены книжной реформой, произведенной последним болгарским патриархом Евфимием Тырновским и его единомышленниками. Реформа эта касалась, собственно, принципов перевода с греческого, состава литературного языка, правил правописания и грамматики.

Правда, до нас не дошел ни один теоретический труд, посвященный этой весьма значимой для культурной жизни юго- и восточнославянских стран реформе. О смысле ее можно судить (или точнее – догадываться) лишь по сочинению "О письменах"[1] ученика Евфимия Константина Костенческого по прозвищу Философ. И именно потому, что реформа непосредственно касается правил слововыражения, она, на мой взгляд, теснейшим и существеннейшим образом связана с учением безмолвников-исихастов. Хотя связь эта имеет, скорее, апофатический характер.

Прежде всего, что поражает в сочинении Константина Философа, – это целенаправленная архаизация языка при прямо-таки фанатичном поклонении форме, букве – "обожение" букв, ибо, по убеждению книжника, каждая буква в слове имеет свой особый смысл, и изменение (или ошибка) в написании одной буквы слова может изменить смысл всего речения, которое воспринималось новой школой субстанциально и толковалось аллегорически.

Такой пиетет по отношению к каждой букве священного текста коренится в гносеологических представлениях Философа, согласно которым познание есть не что иное, как называние (вспомним, как Адам давал названия многообразным тварям), когда понять (познать) вещь означает назвать ее, то есть угадать ее истинное имя, поскольку имя это "равняется обозначаемой субстанции, предмету. Слово "бог" и Бог Сам составлены из одной материи. Читать текст - значит войти в сферу влияния самой материи, разница между субъектом и объектом восприятия отменяется"[2]. А потому "в книге без соборного постановления нельзя изменить даже одну букву, не исказив при этом содержания и не нарушив связи между сущностью реалии и ее языковым воплощением"[3].

В общем, в учении Константина Философа, вопреки традиционной иконологии, очевидно отождествление "характера"и "подобия" – в данном случае слова (материи) и выражаемой им сущности, в то время как Феодор Студит, напомню, особо подчеркивал, что "характер" и "подобие" имеют разные сущности, а Палама утверждал символизм, но отнюдь не тождество слова по отношению к обозначаемой им реалии.

Характерно и показательно для культуры, увлеченной проблемой человека, что сами отношения между языками и внутри отдельно взятого языка мыслятся Константином Философом антропоморфически: так еврейский язык представляется ему отцом, а греческий – матерью языка славянского; согласные звуки книжнику видятся мужчинами, а гласные – женщинами, поскольку первые господствуют, а вторые подчиняются. Диакритические знаки ассоциируются с женскими головными уборами, которые неприлично носить мужчинам. И поскольку дома женщины в присутствии мужчин могут снимать свои головные уборы, то и гласные в сопровождении согласных могут не иметь надстрочных знаков и т. д.[4]

Впрочем, тождество слова и выражаемой им сущности относится, в представлении Константина, лишь к "священным" языкам, то есть к языкам Церкви, Священного Писания, богослужения. Тем самым церковнославянский язык безусловно отделялся от разговорного, языка деловой письменности и внебогослужебной книжности, что вскоре дало свои плоды в культуре – привело к еще более ощутимому расхождению двух форм бытия древнерусского языка: письменной и устной, а вместе с тем – к еще более углубившемуся противопоставлению церковнославянского и разговорного языков. Уже в XV-XVI вв. эти противоречия четко осознавались книжниками. Зиновий Отенский (ум. 1571- 1572 г.?), например, не допускал даже мысли о возможности перевода (или хотя бы частичной адаптации) церковно-богослужебных текстов на разговорный язык, но настаивал на обратном: на исправлении разговорной речи по образцу упорядоченного (письменного) языка церковного богослужения. "Мню же, – писал он в "Истины показании к вопросившим о новом учении"[5], – и се лукавого умышление в христоборцех или в грубых смыслом, еже уподобляти и низводити книжныя речи от общих народных речей. Аще же и есть полагати приличнейши, мню, от книжных речей и общия народныя речи исправляти, а не книжныя народными обезчещати..."

Ярким документально подтвержденным примером субстанционального восприятия текста являются показания писца Михаила Медоварцева на церковном Соборе 1531 г., осудившем его вместе с преп. Максимом Греком за порчу священных книг. Во время "книжной справы" , – вспоминает переписчик, – Максим приказал ему стереть несколько строк в богослужебной рукописи. Соскоблив две строки, писец невольно остановился: "Дрожь мя великая поймала и ужас на меня напал". Тогда преп. Максим сам стер оставшийся текст, чем, по мнению Медоварцева, уничтожил "великий догмат премудрый..."[6]

От книжной реформы Евфимия, видимо, берет начало традиция рассматривать церковнославянские тексты как своеобразный камертон и регулятор догматической точности и стилистической правильности словоупотребления. "Все формы языка, – писал В. В. Виноградов о традиционалистах, – понимались и толковались как непосредственное отображение религиозных сущностей и церковных догматов. Казалось, что изменение формы слова, перемена имени чего-нибудь влечет за собой искажение самого существа религиозного понятия или предмета культа. Религиозное слово представлялось наделенным религиозно-магической силой... Поборники церковной старины восставали против замены одних слов другими, так как от этой замены, по их представлениям, искажается внутреннее существо предметов культа и подлинная связь лиц и вещей в мире религиозного созерцания"[7]. Полярные, по определению С. Матхаузеровой, концепции восприятия текста (субстанциональное, идущее от Евфимиевой реформы, – старообрядцев и, скажем так, акцидециальное – их противников) столкнулись в церковном расколе. Позднее, уже в "новое время", традиционализм будет подхвачен и развит В. К. Тредиаковским, М. В. Ломоносовым, А. С. Шишковым и другими "архаистами".


-

[1] См.:Ягич. И. В. Рассуждения южнославянской и русской старины о церковнославянском языке.

[2] Матхаузерова С. Древнерусские теории искусства слова. Прага, 1976. С. 20.

[3] Калугин В. В. "Кънигы:. ." С. 110.

[4] Подробней см.: Лихачев Д. С. Культура Руси времени Андрея Рублева и Епифания Премудрого. М.;Л„ 1962. С. 48-52; Его же. Развитие русской литературы X-XVII веков: Эпохи и стили. Л., 1973. С. 84-88; Панченко А. М. Русская литература в канун Петровских реформ. Л., 1984. С. 90-92; Калугин В. В. "Кънигы"... С. 107-110.

[5] Истины показание к вопросившим о новом учении: Сочинение инока Зиновия. Казань. 1863.

[6] См.: Синицына Н. В. Книжный мастер Михаил Медоварцев // Древнерусское искусство: Рукописная книга. М., 1972. Сб. 1. С 287.

[7] Виноградов В. В. Очерки по истории русского литературного языка XVII -XIX веков. М., 1982. С. 40-41.

Стоит ли удивляться тому, что старообрядцы легко становятся иудеями, а иудеи (в лице саббатианца Салова) вполне комфортно чувствуют себя под маской старообрядцев?

Виноградский, Н. Замечания на книгу Мельникова "Блуждающее богословие"

Представляю свою очередную работу:

Виноградский, Н. «Замечания на книгу Мельникова "Блуждающее богословие"» (1912)

Виноградский, Н. «Замечания на книгу Мельникова "Блуждающее богословие"»

Текст в FB2: http://yadi.sk/d/qycFAj3X8r4ve
Текст в PDF: http://yadi.sk/d/4Uu5P4YK8r4w9
Онлайн: http://lib.rus.ec/b/449342/read

Оригинал: http://e-heritage.ru/ras/view/publication/browser.html?clear=true&perspective=popup&id=46933819